Патологические явления советской цивилизации: их влияние на российскую экономику
Интересно отметить, что в лучшие времена советской экономики, в частности в 1940 году, малый и средний бизнес (промысловая кооперация) занимал в промышленности долю в 6%, что сопоставимо или даже превышает текущие показатели. Однако в своей основе советская экономическая система была нерыночной. Рыночные механизмы, несмотря на их значимость (о чем свидетельствует быстрый упадок после разрушения рыночного сектора при Хрущёве), играли лишь вспомогательную роль.
После распада СССР, при активном содействии либеральной бюрократии, стремившейся к развитию рыночных отношений (преимущественно в интересах финансовых спекулянтов), предпринимались и до сих пор предпринимаются значительные усилия по устранению нерыночных секторов экономики (например, фундаментальной науки) и переводу на рыночные рельсы тех областей общественной жизни (таких как системы жизнеобеспечения, медицина, образование и культура), которые по своей сути не являются рыночными.
Тем не менее, что поразительно, те же самые управленцы, которых можно назвать «фиктивными», сохранили в неприкосновенности наиболее очевидные искажения рыночных принципов. Эти искажения возникли и укоренились в советской системе с середины 1960-х (после так называемой «хозрасчетной» реформы Косыгина—Либермана) как результат тщетных попыток адаптировать быстрорастущее и усложняющееся хозяйство к догматичной марксистской идеологии. Сегодня они представляют собой все более абсурдный пережиток прошлого.
Одним из наиболее наглядных примеров такого искажения является подход к определению прибыли предприятия, которая устанавливалась как фиксированная, заранее определенная доля от себестоимости произведенной продукции. Именно этот метод привел к парадоксальной ситуации в поздней советской экономике, где предприятия, вместо снижения издержек, были заинтересованы в их завышении для увеличения плановой прибыли. Этот «самоедский» характер системы часто оставался незамеченным даже для ее создателей и руководителей.
Первопричина этого, как и многих других искажений (не только экономических), была предельно проста. Первая научно-техническая революция, активно развивавшаяся с конца 1950-х годов, значительно усложнила и диверсифицировала производственные процессы. Это качественно увеличило номенклатуру продукции, сделав практически невозможным дальнейшее планирование исключительно на основе натуральных показателей («в штуках и тоннах»).
Несмотря на наличие компьютерных мощностей, способных улучшить планирование (хотя они в основном использовались в оборонной сфере), постсталинское руководство видело в них ограничение своей власти и свободы действий. Столкнувшись с необходимостью группировать разнообразную продукцию для целей планирования и управления, государство перешло на использование стоимостных показателей («в рублях»), поскольку натуральные уже не справлялись. Попытки использовать натуральные показатели в ВПК (оценивать вооружение в тоннах) привели к анекдотическим ситуациям и угрозе снижения качества, став примером абсурдности. Еще один пример — отнесение межконтинентальных баллистических ракет к «товарам народного потребления» при Горбачеве исключительно для обхода налогов.
Таким образом, переход к стоимостным показателям как основным инструментам планирования и управления сместил фокус всей экономической системы на критерии, по сути являющиеся рыночными. Это стало глубинной причиной деградации системы и ее последующего быстрого краха, который многие сравнивают с неожиданным падением самодержавия в России.
Однако использование стоимостных, то есть по сути рыночных, оценок деятельности в условиях плановой, нерыночной экономики породило фундаментальную и неразрешимую проблему адекватного определения цен на продукцию.
В тот период, когда основным критерием работы предприятий было выполнение производственного плана в натуральных единицах, цены играли важную роль преимущественно в розничной торговле, помогая балансировать спрос и предложение, формировать госбюджет и служить ориентиром для кооперативного сектора. Но как только оценка деятельности предприятий в административно-плановой экономике переключилась на финансовые показатели, вопрос ценообразования стал критическим. Несмотря на различные попытки и теории, цены в основном определялись исходя из себестоимости продукции, к которой прибавлялся определенный, часто произвольный процент.
Это привело к прямому стимулированию роста издержек в поздней советской экономике. Предприятия, стремясь улучшить свои финансовые показатели и получить больше средств (даже с учетом строгой целевой направленности фондов), оказывались объективно вынуждены увеличивать себестоимость своей продукции. При этом они часто сознательно замедляли или препятствовали внедрению технического прогресса, который, по своей сути, снижал бы эту себестоимость.
Удивительно, но даже спустя более тридцати лет рыночных реформ, эта система, искаженная даже по меркам плановой экономики, сохраняется в крупных корпорациях, особенно в государственном секторе.
Последствия такой практики носят явно патологический характер.
В первую очередь это препятствует внедрению современных технологий, делая его крайне сложным, а порой и невозможным. Даже в оборонно-промышленном комплексе использование давно известных и освоенных методов обработки материалов, способных кратно снизить себестоимость, оказывается «невыгодным» с экономической точки зрения. Снижение себестоимости, обусловленное этими «советскими пережитками» в ценообразовании, приводит к резкому сокращению средств, остающихся у предприятия, лишая его возможности выплачивать зарплату или обслуживать кредиты.
Ситуация усугубляется при попытках сравнить эффективность разных предприятий. Внедрение новых технологий неизбежно приводит к необходимости закрытия производств, использующих устаревшие методы (например, бетонные шпалы вытесняют деревянные, что ведет к закрытию шпалопропиточных заводов). Логично, что закрывать следует наименее эффективные предприятия. Общепринятый критерий эффективности — рентабельность активов (прибыль, деленная на стоимость оборудования).
Однако внутри крупных корпораций, не работающих на свободном рынке и являющихся частью единой технологической цепочки, прибыль отдельного подразделения зачастую рассчитывается по старой схеме: как процент от себестоимости. Получается, что чем современнее и эффективнее оборудование, тем ниже себестоимость, и, как следствие, тем меньше абсолютная величина «прибыли» этого подразделения.
При этом стоимость активов внутри такой корпорации оценивается по балансовой стоимости — цене оборудования с учетом износа. Оборудование, доставшееся с советских времен, может быть полностью амортизировано и иметь нулевую балансовую стоимость, тогда как новое, современное оборудование — дорогостоящее и только начинает амортизироваться.
В итоге, по применяемым критериям, самыми «неэффективными» и первыми кандидатами на закрытие оказываются именно самые современные и производительные предприятия с новейшим оборудованием. Причина — низкая себестоимость их продукции обеспечивает минимальную «нормативную» прибыль, а высокая балансовая стоимость нового оборудования приводит к низкой «рентабельности активов».
Это приводит к систематическому разрушению производственного потенциала, маскирующемуся под стремление к «рыночной эффективности». При этом менеджеры и бухгалтеры, управляющие этими корпорациями, зачастую проявляют поразительную неспособность понять или даже представить себе пагубные последствия своих решений.
Очевидно, что использование нерыночных методов управления, таких как определение цены на основе себестоимости, в условиях, претендующих на рыночность, является внутренне противоречивым и недопустимым.
Тем не менее, игнорирование этого фундаментального противоречия и широкое применение искаженных подходов, которые способствовали разрушению советской системы, сегодня становятся факторами, разрушающими уже российскую экономику и цивилизацию.
